РЫНОК ТРУДА И РЕАЛЬНЫЕ ДОХОДЫ НАСЕЛЕНИЯ В УСЛОВИЯХ СТРУКТУРНОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

ВВЕДЕНИЕ

В 2022 г. структурная перестройка российской экономики затронула занятость и доходы — и с тех пор обе переменные показывают движение в противоположных направлениях. Государство в этот период наращивало импортозамещение и оборонные расходы; отраслевая структура рабочих мест поспешно менялась, а трудовые ресурсы перераспределялись между регионами [1].

На рынке труда проявились, как минимум, два встречных процесса. Безработица упала до исторического минимума, реальные доходы вернулись к росту; одновременно дифференциация между регионами и отраслями усилилась — и в одних местностях ощущается дефицит рабочей силы, тогда как в других рынок перенасыщен специалистами невостребованных профессий [2]. Такую картину нельзя интерпретировать только по агрегированной статистике — она требует разреза по территориям и секторам.

Рабочая гипотеза состоит в том, что вместе с ростом общероссийских показателей благосостояния работников зоны риска остаются. Цель анализа — сопоставить макроэкономический сигнал с регионально-отраслевой структурой и на этом сопоставлении показать, где именно структурная перестройка создаёт уязвимые группы.

Актуальность связана с одновременным давлением двух противоположных факторов: производственный сектор просит новых рабочих рук, а целый ряд профессий теряет спрос. Новизна работы — в одновременном рассмотрении макро- и регионально-отраслевого уровня для единого временного среза 2022 – первого полугодия 2024 г.

МАТЕРИАЛЫ И МЕТОДЫ

Статистическую основу составили данные Росстата по занятости, безработице и реальным доходам, материалы Социально-экономического мониторинга ИНП РАН, операционные бюллетени Банка России. Применены: анализ временных рядов, группировки по регионам и отраслям, логическое обобщение эмпирических наблюдений.

Сочетание количественных и качественных методов позволяет разделить макроэкономический сигнал и регионально-отраслевой фон. Дополнительно привлечены обследования Росстата по инвестиционным намерениям работодателей — в сопоставлении их с динамикой доли кадрового дефицита в ограничениях производства.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ОБСУЖДЕНИЕ

Уровень безработицы в России в 2022–1П2024 гг. сокращался устойчиво. По итогам 2022 г. показатель составил 3,9% (в 2021 г. — 4,8%), в 2023 г. — 3,2%, в первом полугодии 2024 г. — 2,4%, минимальное значение за весь период наблюдения. Занятость в среднем за 2023 г. — 75,4 млн человек против 74,0 млн годом ранее. С конца 2023 г. обострившийся кадровый дефицит, по оценкам Банка России, стал самостоятельным ограничителем при обсуждении смягчения процентной политики [1].

Разрез по регионам показывает резкую неравномерность. В Москве уровень безработицы в первом полугодии 2024 г. составил 1,1%, в Санкт-Петербурге — 1,3%, а в ряде субъектов Северо-Кавказского федерального округа — от 8 до 12%. Внутри этих различий находятся три причины: дефицит рабочей силы в столичных мегаполисах, историческое отставание периферийных рынков и продолжающееся перераспределение внутренних миграционных потоков [3].

По данным обследований Росстата, в 2023 г. 38% работодателей сообщили о росте числа вакансий (в 2021 г. — только 22%); доля работодателей, назвавших кадровый дефицит главным ограничителем роста производства, увеличилась с 27 до 51%. Сопоставление этих двух индикаторов подтверждает, что снижение безработицы в статистике объясняется расширением спроса на труд, а не выбытием из рабочей силы.

Перераспределение занятости заметнее всего в обрабатывающей промышленности (вместе с оборонным сектором), строительстве и логистике. Доля обрабатывающей промышленности в общей занятости выросла с 14,1% в 2021 г. до 15,9% в 2023 г.; торговля, наоборот, снизила долю с 17,2% до 15,4%; государственное управление и социальное обеспечение — с 15,0% до 15,8% [4].

Литвинова А.В. отмечает, что ускоренное импортозамещение формирует спрос на инженерные и рабочие кадры в тех секторах, где ранее такого спроса не было, и в обрабатывающей промышленности расширяется практика вахтового метода и гибких форм занятости [4]. Кашепов А.В. добавляет, что за период 2020–2024 гг. максимальный прирост занятости — 21,7% к концу 2024 г. — пришёлся на сектор вооружений и связанные с ним производства [1].

Региональные диспропорции и отраслевые перекосы не возникли в 2022 г. заново — они фиксировались и раньше. Согласно исследованию «Рынки труда регионов ресурсного типа», различия в уровне безработицы между ресурсными и ресурсно-индустриальными регионами России сохранялись ещё до кризиса 2020 г., а в ходе него лишь получили дополнительные импульсы [5]. Влияние пандемии COVID-19 на структуру занятости распределялось по регионам неравномерно, и эта неравномерность задала фон для дальнейшей динамики поведения наёмного работника [6].

С конца 2023 г. работодатели в производственных секторах оценили незаполненный спрос на труд в 1,5–2,0 млн рабочих мест. Индекс отношения активных резюме к вакансиям на рекрутинговых платформах в ноябре 2023 г. составил 3,7 (в ноябре 2021 г. — 6,8). Зарплаты в машиностроении за 2022–1П2024 гг. выросли на 38%, в химической промышленности — на 41%, тогда как в финансовой сфере — лишь на 25% [7].

Зарплатное опережение производственных секторов над среднероссийским уровнем создаёт основу для ценовой спирали: повышение зарплат в дефицитных отраслях вынуждает работодателей поднимать цены, и это удерживает инфляцию. По этой причине Банк России в первом полугодии 2024 г., несмотря на уже высокий уровень ключевой ставки, не стал её снижать [2].

Само по себе зарплатное опережение не закрывает отток кадров из производственных секторов. При сопоставимых условиях труда работники переходят в сектора с более предсказуемой динамикой дохода — в государственное управление и финансы. В итоге у индустриальных работодателей возникают дополнительные барьеры: зарплату они подняли, а кадры всё равно уходят.

Реальные располагаемые денежные доходы развернулись к росту. После снижения на 1,0% в 2022 г. они выросли на 5,6% в 2023 г. и на 7,3% в первом полугодии 2024 г. Оплата труда остаётся ведущим компонентом (около 60%), но её доля колеблется вместе с конъюнктурой рынка. Доходы от предпринимательской деятельности и от собственности показали в этот период более умеренный рост [8].

Бобков В.Н. в мониторинге доходов и уровня жизни населения России фиксирует выраженную межрегиональную неоднородность темпов: в 2023 г. в регионах с высокой долей оборонных предприятий (Удмуртия, Тульская и Ульяновская области) рост реальных доходов составил 9–12%, в ресурсно-ориентированных регионах — 3–5%, а в ряде северокавказских субъектов — всего 1–2% [8]. Эти различия показывают, что структурная перестройка расширяет разрыв между регионами, а не сглаживает его.

Цифровая инфраструктура и доступность финансовых услуг добавляют ещё один слой различий. Стырин Е.М. фиксирует, что структурные сдвиги в реальных доходах во многом определяются различиями в региональной цифровой инфраструктуре и в доступе к онлайн-сервисам потребления в удалённых регионах, но пока положительный эффект концентрируется в столичных мегаполисах [9]. Нагапетян А.Р. со своей стороны фиксирует обратную связь: рост заболеваемости в отдельных регионах сопровождается снижением реальных доходов, и это создаёт дополнительные риски для отдельных социальных групп [10].

Возрастной профиль безработицы сдвигается в пользу молодёжи до 25 лет — здесь уровень в первом полугодии 2024 г. составил 9% (в 2022 г. — 14%). Среди работников старше 50 лет безработица к 1П2024 г. снизилась до 1,4%. Структура опережающего снижения говорит о двух вещах сразу: зрелые работники удерживаются на местах, а молодёжь испытывает сложности со входом на рынок [11].

По обследованиям Росстата, доля домохозяйств, в которых хотя бы один взрослый занят в оборонном секторе или в смежных производствах, выросла с 9 до 13% в 2023 г. Этот сдвиг коррелирует с ростом реальных доходов в соответствующих регионах и подтверждает тезис об усилении отраслевой дифференциации доходов.

Вектор внутренней миграции в 2022 – 1П2024 гг. изменился. Миграционный прирост в Дальневосточном федеральном округе, по данным Росстата, составил около 50 тыс. человек за 2023 г.; в Северо-Западном федеральном округе баланс, напротив, был отрицательным — около −25 тыс. человек. Перераспределение сопровождало структурную перестройку и легло неравномерной нагрузкой на инфраструктуру занятости в принимающих регионах [12].

На стороне предложения рабочей силы Минобрнауки РФ в 2023 г. увеличило контрольные цифры приёма на инженерные специальности на 12% относительно 2022 г.; отдельно запущены программы целевой подготовки для предприятий оборонной и авиационной промышленности [13]. Эти меры реагируют на запрос производственных предприятий, но эффект проявится только через 3–5 лет — горизонт подготовки инженера.

Демченко С.К. подчёркивает, что структурная перестройка обнажила дефицит специалистов по ряду рабочих и инженерных профессий, набор по которым сокращался в предыдущие два десятилетия. Восполнение этого дефицита в среднесрочной перспективе потребует не только увеличения контрольных цифр приёма, но и работы над престижем инженерных профессий [11]. Лебедева А.В. дополняет: параллельно с дефицитом рабочих рук нарастает риск перепроизводства кадров в отдельных сегментах управленческих и офисных профессий [13].

ВЫВОДЫ

Анализ 2022–1П2024 гг. показывает наложение двух трендов. На агрегированном уровне безработица упала до 2,4%, реальные доходы выросли на 7,3% за первое полугодие 2024 г.; на регионально-отраслевом уровне дифференциация углубилась. Доходы концентрируются в регионах с развитым военно-промышленным комплексом и машиностроением; именно в тех же секторах ощущается острейший дефицит кадров.

Дальнейшая работа должна развести отраслевые и региональные компоненты структурной перестройки и количественно оценить, как территориальные различия в потребительской инфраструктуре влияют на разрыв между номинальным ростом зарплаты и реальной покупательной способностью работника. Отдельным направлением стоит количественная оценка влияния кадрового дефицита на динамику производительности труда в оборонных и смежных секторах.